– Да-да, я же вам говорю!

Улыбка портье погасла. Он, как будто проверяя себя, посмотрел сначала на доску с ключами, а потом на журнал регистрации, лежащий под затененным стеклом.

Лицо выразило озабоченность.

– Господин из триста двенадцатого, мадам, уже выехал…

– Как, куда? – в оторопении воскликнула Лида.

– К сожалению, не могу ответить, мадам…

На лице теперь появилось искреннее сожаление. Портье даже развел руками.

Лида, точно окаменев, смотрела в упор.

Зачем же так грубо? Не сказал ни единого слова, не попрощался. Ведь она же ему на шею не вешалась, а хоть бы и так. И потом, завтра они все равно бы расстались.

Она испытывала обиду.

– Могу я вам чем-нибудь помочь, мадам?

Портье как бы присел, и по облику чувствовалась услужливая готовность.

Лида вздернула голову.

– Нет, – сказала она. И добавила – резко, как будто заколачивая гвоздями. – Нет-нет-нет!…

После чего отошла и дрожащими пальцами вытащила из сумочки сигарету. Сигарета почему-то сломалась. Лида пару секунд непонимающе изучала её, а потом быстро смяла и бросила в урну при входе.

– Ну и ладно! – сказала она довольно громко…

2. ЗИМА. ГОРЕЛОВО

Последние километров семь он добирался на стареньком дребезжащем грузовичке, что был нанят в районном центре за хорошие деньги. Эта чудом сохранившаяся полуторка помнила, наверное, ещё военное время – много раз за свою трудную жизнь находилась в ремонте, обновлялась, восстанавливалась из подручных материалов, и теперь представляла собой конгломерат кое-как состыкованных, брякающих друг о друга частей. Казалось, что она должна развалиться на первой же рытвине, но она не разваливалась, а, как жук по грязи, упорно ползла вперед, и лишь завывание двигателя показывало, насколько ей тяжко. Да ещё ударяла по телу внутренняя оснастка кабины: то железная ручка, снятая, вероятно, с «камаза», то какая-то изогнутая штуковина, тычащаяся в коленные чашечки.